«Пока человеку нравится плеск щуки, он поэт…»

На сцене Омского государственного академического театра драмы состоялись гастроли двух театров Северной столицы с двумя постановками по пьесам Антона Павловича Чехова.

            «Чайка», Академический Малый драматический театр — Театр Европы,  режиссер Лев Додин.

            Если в первом действии все персонажи передвигаются исключительно по лодкам, стоящим на сцене (да-да, не на, а по ним, покачиваясь и перепрыгивая из одной в другую), то ожидаешь, что во втором действии они или поплывут, или утонут. Но нет – лодки оказываются перевернутыми днищем вверх и стоят стройными рядами…

            Так зримо реализуется метафора о зыбкости и неустроенности всего вокруг, расшатанности и дисгармонии внутреннего мира героев. Каждый из них ни в чем не уверен: Аркадина – во взаимности Тригорина, Тригорин – в своем писательском ремесле и творческом предназначении, Заречная – в силе своего артистического дарования, Костя Треплев – в материнской любви, учитель Медведенко – в том, что сможет на скромные средства содержать семью… И далее по списку. Кстати, в этой поставке список героев сокращен, а часть реплик отсутствующих персонажей передана персонажам оставшимся. Думается, этот режиссерский прием оправдан, если зритель приходит на спектакль не  только с набором базовых знаний творчества Антона Павловича, но и  достаточно хорошо ориентируется в его литературном наследии, потому что, скажем, в репликах актрисы Аркадиной звучит монолог Маши из «Трех сестер», а в монологе беллетриста Тригорина — фразы из недраматургических произведений классика – например, одна из них стала заголовком этого материала…

            Зыбкость существования подчеркивают постоянный плеск воды в озере и тревожный крик чаек… Во всем остальном этот мир статичен, тускл и невыразителен. Так и хочется спросить: «Отчего вы всегда ходите в сером?» Этот цвет доминирует в декорациях, которые на протяжении всего спектакля не меняются, одежде и диалогах героев. Всплеск их эмоций уравновешен тягучестью мизансцен, как будто подвисших во времени и пространстве.

            Если кто-то в начале первого действия появляется в траурном черном, то ожидаешь, что в конце спектакля кто-то другой обязательно умрет. Умирает сын-младенец Нины Заречной. Сын Ирины Николаевны Аркадиной, немного помучавшись в поисках себя и точки опоры, умирает тоже. И вот все они – герои этой несчастной жизни – застывают перед перевернутыми днищем вверх лодками…

Если действие разворачивается в непосредственной близости от водоема, то ожидаешь, что в финале — как у Лескова в «Леди Макбет Мценского уезда» борьба на неустойчивом плоту приведет к гибели в пучине. В пучине страстей. Костя Треплев хотел затеряться в водовороте жизни – в людской толпе итальянского города Генуи (так звучит в этой постановке), а пришлось стреляться от одиночества в родном доме…

Сочинение для сцены Льва Додина по мотивам «Чайки» — это лаконичный рассказ о заурядных ужасах бытия. О чем сам Антон Павлович сообщает читателям своих записных книжек сразу после фразы о плеске щуки и поэте.

«Дядя Ваня», Театр на Васильевском, режиссер Владимир Туманов.

Еще до начала действия зрителям представлены декорации, в которых соблюдена вся чеховская  атрибутика – большой круглый стол, самовар, чашки-блюдца, деревенская мебель, горки яблок и силуэт абстрактного леса-сада… Будет по-семейному уютно и по-домашнему тепло.

Как потом  окажется, ни один из этих предметов (кроме яблок, пожалуй, которыми время от времени аппетитно хрустят, закусывая) не выполнит своего прямого предназначения: самовар вечно холодный, мебель стоит перевернутой, за большим столом вся семья никогда не бывает в сборе, а «лесные проекты» доктора Астрова так и останутся на бумаге… Все ничем не заняты или заняты не тем.

В постановке Владимира Туманова много гротеска, преувеличения, герои комичны порой до нелепости: модная столичная красавица вдруг закатит совсем уж провинциальную истерику, овеянный славой ученый  обернется ипохондриком, земский доктор – фанатиком переустройства планеты, трудяга-бессребреник инфантильно хватается за игрушечный пистолет. И в этом довольно серьезное отступление от привычных образов четы Серебряковых, доктора Астрова и Войницкого… Луч света в темном царстве выхватывает прожектором в заключительном монологе Соню – ее натура цельная и линия проведена прямо. Она читает этот монолог с возвышения над всем тем безумством, который творила на протяжении всего спектакля ее семья (а бабушка и впрямь сошла с ума в этой версии постановки). Веришь, что Соне действительно захотелось отдохнуть и увидеть небо в алмазах.

«Дядя Ваня» — наглядное представление о том, что измотать человека может не только бурная деятельность, но и активное безделье. Пока доктор Чехов в маленьком флигеле в Мелехове трудился над пьесой, гости усадьбы развлекались, скрашивая досуг домашними постановками. Сплошная театральщина. Поэтому огромный стол в центре становится сценой деревенской жизни – танцплощадкой, оперными подмостками, семейным ложем, ареной для борьбы и поединков, в конце – загробным финалом дяди Вани. А в целом – воронкой, в которую всех затянула скука и обыденность.

Ирина Шарапова

Фото предоставлены МДТ, автор В. Васильев и https://teatrvo.ru/affiche/dyadya-vanya/?sphrase_id=22909